Суть Времени Ленинград

Пока свободою горим

Однажды в метро я встретился со своим преподавателем, и мы разговорились на тему юности и идеалистичности. Он сказал, что в далекие советские времена зачитывался «Что делать?» Чернышевского, а теперь ему идеализм кажется наивным и избыточным.  Я ответил стихами Пушкина к Чаадаеву «Пока свободою горим»:
пока свободою горим

Любви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман;


То есть, нет никакого наивняка, для поэта затронутая тема – бесконечна серьезна.


Но в нас горит еще желанье,
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Пока свободою горим,


Есть какой-то процесс  внутреннего горения.  Существует легенда, что Достоевский как-то приехал в гости и остался на ночь. И неожиданно прибежала испуганная прислуга и наотрез отказалась работать в домике для гостей, где находился Федор Михайлович.
На вопрос, по какой причине, прислуга ответила, что этот человек замыслил кого-то убить. Дело в том, что Достоевский писал в тот момент сцену убийства старухи Раскольниковым. Все великие совершения (от литературных до политических) творятся в процессе этого внутреннего горения.  Но Пушкин предупреждает нас, что это – пока свободою горим. Значит, горение может и закончиться. И человек полыхает не абы чем, а свободой. Явно, что свободой пускаться во все тяжкие, а чем-то иным. Той свободой, которая не делает человека рабом обстоятельств, а возвышает над ними. Той, которая должна обеспечить антропологический скачок из царства необходимости в царство свободы.
В «Истоках и смыслах русского коммунизма» Николай Бердяев повествует о таком случае. «Один советский молодой человек приехал на несколько месяцев во Францию, чтобы вернуться потом обратно в советскую Россию. К концу его пребывания его спросили, какое у него осталось впечатление от Франции. Он ответил: «В этой стране нет свободы». Его собеседник с удивлением ему возражает: «Что вы говорите, Франция – страна свободы, каждый свободен думать, что хочет, и делать, что хочет, это у вас нет никакой свободы». Тогда молодой человек изложил свое понимание свободы: во Франции нет свободы, и советский парень в ней задыхался потому, что в ней невозможно изменять жизнь, строить новую жизнь; так называемая свобода в ней такова, что все остается неизменным, каждый день похож на предшествующий, можно свергать каждую неделю министерства, но ничего от этого не меняется. Поэтому человеку, приехавшему из России, во Франции скучно. В советской же, коммунистической России есть настоящая свобода, потому что каждый день можно изменять жизнь России и даже всего мира, можно все перестраивать, один день не походит на другой. Каждый молодой человек чувствует себя строителем нового мира».

Пока сердца для чести живы,

Опять же – пока.  Значит, сердце может и умереть для чести. Стать черствым, невосприимчивым к благородству и другим высоким категориям. Береги честь смолоду – русская пословица и пушкинский завет. А где место для чести в постсоветской торгашеской действительности? Где-то совсем далеко, на периферии. Так же быть не должно! А людям, которые только рефлексируют по этому поводу, мне хочется сказать словами Горация: «скрытая доблесть мало чем отличается от могильной бездеятельности».

Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!

А кому еще посвящать души прекрасные порывы? Только России.

Товарищ, верь: взойдет она,

Товарищ - человек, с которым у тебя есть общее дело; уже не просто друг. О товариществе незабываемо писали все наши великие авторы. Одним из тех, кто описал этот род связи между людьми тоньше и глубже многих, был Гоголь. Ему и слово.
«Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть наше товарищество. Вы слышали от отцов и дедов, в какой чести у всех была земля наша: и грекам дала знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не католические недоверки. Все взяли бусурманы, все пропало. Только остались мы, сирые, да, как вдовица после крепкого мужа, сирая, так же как и мы, земля наша! Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чем стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества! Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек. Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей. Вам случалось не одному помногу пропадать на чужбине; видишь - и там люди! Также божий человек, и разговоришься с ним, как с своим; а как дойдет до того, чтобы поведать сердечное слово, - видишь: нет, умные люди, да не те; такие же люди, да не те! Нет, братцы, так любить, как русская душа, - любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал бог, что ни есть в тебе, а... - сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: - Нет, так любить никто не может! Знаю, подло завелось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который желтым чеботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснется оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело. Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество! Уж если на то пошло, чтобы умирать, - так никому ж из них не доведется так умирать!.. Никому, никому!.. Не хватит у них на то мышиной натуры их!»

И – продолжая стихотворение Пушкина:

Звезда пленительного счастья,

Наши кремлевские красные звезды, которые взошли в Октябре, но которые еще не засветили всей своей мощью.

Россия вспрянет ото сна,

Как и тогда,  Россия находиться в неком сне, от которого она должна избавиться.

И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

Так жили наши предки. Те, которые в 1825 году хотели избавить народ от крепостного права. И те, которые стали народниками. И те,
которые спасли страну в 1917 году. И те, про которых написано «Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен».
Но этому всему есть альтернатива, которую Блок описал в цикле «Жизнь моего приятеля»:

Всё свершилось по писаньям:
Остудился юный пыл,
И конец очарованьям
Постепенно наступил.
Был в чаду, не чуя чада,
Утешался мукой ада,
Перечислил все слова,
Но - болела голова...
Долго, жалобно болела,
Тело тихо холодело,
Пробудился: тридцать лет.
Хвать-похвать, - а сердца нет.
Сердце - крашеный мертвец.
И, когда настал конец,
Он нашел весьма банальной
Смерть души своей печальной.

У героя Блока, в отличие от героя Пушкина, юный пыл и горение – прошли. От слов «честь, справедливость, благородство» – лишь болела голова, затем умерло сердце, а потом и душа, осталось лишь дождаться смерти тела. Альтернатива жертвенности – лишь скука и смерть.


Алексей Винников